Интервью с Юрием Витальевичем Мамлеевым

Фото http://igormukhin.com/
Фото http://igormukhin.com/

 

А: Добрый день, Юрий Витальевич. Мы слышали, что вы пишете книгу воспоминаний о шестидесятых годах. Пожалуйста, расскажите про это.

ЮВМ: Это в основном воспоминания о легендарном Южинском переулке, где происходили мои чтения и подпольные встречи самых разных людей. Многие из них потом стали известными: художник Анатолий Зверев, Саша Харитонов, Оскар Рабин, писатель Венечка Ерофеев, политический диссидент Владимир Буковский, но он потом ушёл в свои дела полностью, Александр Есенин-Вольпин, художники, поэты, философы. Это был такой необыкновенный момент, когда мы были все вместе. Сейчас многие просят меня написать мемуары, потому что большинство этих людей уже ушли из нашего мира, и осталось мало живых свидетелей, может быть, три — четыре человека. А описать этот мир – это то же самое, как, например, в 45-м году попытаться описать мир 1900 года, начало века. Когда Блок был юным, жив был Толстой. Теперь тоже прошло около пятидесяти лет со времени Южинского кружка. Я и сам хотел написать про это время, но для меня это всё-таки проблема.

А: Почему?

ЮВМ: Во-первых, художественное и буквальное описание сильно отличаются друг от друга. Когда вы касаетесь художественного произведения, вы описываете прототип человека, отталкиваясь от какого-то совершенно реального лица, во всяком случае в моём методе.

А: А какой у вас метод?

ЮВМ: Он заключается в том, что нужно каким-то образом увидеть душу человека и узнать о нём то, что он сам о себе не знает. Человек может видеть себя таким во сне или после своей смерти, когда всё обнажается – душа оголена и больше не в оболочке физического тела. Этот метод заключается в том, чтобы проникнуть в тайники души и творить не фотографический образ человека, а тайный образ его души. Даже в реалистических произведениях художественного плана, как у Чехова, всё как будто как в жизни, но есть некий тонкий момент, поворот, и вы видите так называемую правду. Но если писать буквально, то это получается правдоподобие, а от правдоподобия искусство гибнет, оно раскисает.

А: А в чём различие между правдой и правдоподобием?

ЮВМ: Правдоподобие – это когда внешне описываешь «вот как было». А правда – это то, что скрывается за этим. За правдоподобием скрывается некая правда жизни. Поэтому буквальность – это совершенно не мой метод описания.

А: Есть ли другие сложности в написании мемуаров?

ЮВМ: Это также очень неприятное занятие, потому что если описывать буквально, то нужно касаться негативных сторон человека, их полно у каждого. А для меня это совершенно неприемлемо. Но описывать только лучшие стороны человека – это как-то несовременно, потому что наше время такое ядовитое, оно основано на истерике. Если мемуары интересны, то обязательно должен быть скандал. В воспоминаниях есть много не очень приятного для меня, но всё же я постараюсь всё это описать. Но описать не правдоподобие, а правду. То есть соединить правдоподобие с правдой. Есть ещё одна трудность для описания тех событий. У нас было очень много философских и метафизических тем, которые для воспоминаний не годятся, потому что мемуары всегда рассчитаны на массового читателя. Но там жизнь была такая, что именно какие-нибудь серьёзные темы приобретали остроту самой буквальной жизни. Это была не только философия, но и другие темы, которые требуют расширенного образования, например, погружение в поэзию Блока. Это было повсеместно у нас. Культ Блока. Это гений, величайший поэт, не сравнимый с поэтами второй половины двадцатого века.

А: А другие поэты начала ХХ века?

ЮВМ: Блок, Есенин, Маяковский... Но Блок особенное место занимает. Его называют Данте русской поэзии. Там такая глубина, что по его стихотворению можно написать философскую диссертацию. Это всё обсуждалось. Если это описать, то мемуары выйдут за рамки массового читателя. Но всё это было для нас не просто какой-то абстракцией, но самой жизнью.

А: А что было особенного в стихах Блока?

ЮВМ: Особенно почему-то воздействовали стихи о Прекрасной Даме, где культ женщины был возведён до небес. В то время это создавало какую-то интригу, можно даже сказать, что это возбуждало, в этом была такая тайна, такое божественное отношение к женщине, и всё это посреди обычной жизни, водки и так далее.

А: Можете описать обстановку в вашей квартире?

ЮВМ: В шестидесятые годы мои родители уже умерли, и я жил один полностью богемной жизнью. У меня было две комнаты, хорошо обставленные старой мебелью. Советская жизнь была интересна тем, что вы могли зайти в коммунальную квартиру и увидеть там мебель XIX века, которую купили на Арбате. Вы могли пройтись, зайти в пивную, где отдыхают пролетарии, кстати, по-своему очень интересные люди, а через час оказаться в квартире какой-нибудь дамы, которая родилась в XIX веке, хорошо знала Маяковского, Блока. Это было прекрасно, потому что даже в 60-е годы были люди, которые родились в XIX веке, общались с художниками, поэтами и так далее. То есть великая Российская Империя реально присутствовала в Советском Союзе в виде людей, и у них был другой язык. Как сейчас молодёжь удивляется нам, людям шестидесятых годов, так и мы не то чтобы удивлялись, но восхищались их речью, их поведением. И, конечно, особый мир составлял мир театра, хотя мы так и не приобщились к нему. Советская власть разрешала театру жить сакральной жизнью. Например, Пашеновы (?) жили как помещики. У них были слуги, автомобили отвозил детей в школу. Это были люди, родившиеся в царское время. Они были просто блистательны, знали много языков и им позволялось спокойно жить именно в этом их мире, тем более они ставили классику. В общем, время было необычное – полёты в космос, Гагарин, неизменный футбол.

А: Необычное, но хорошее время?

ЮВМ: Да, но были и тревожные моменты , например «Карибский кризис», когда ядерная война действительно висела на волоске. Даже не как сейчас , когда у всех есть здравый смысл и понимание, что это будет конец света. А тогда это только начиналось. «А почему нет?» Было три дня, когда всё было готово и с их, и с нашей стороны. Была одна девочка, отец её был командующий атомной батареи, которая стояла в районе Волгограда. В этот момент он простился с семьёй и сказал: «может быть ядерная война». Такое было время. Это длилось около 3–4-х дней. Слава богу, всё кончилось благополучно. Но мы этот момент даже не заметили и были уверены, что всё в порядке. Краем уха слышали по радио или читали в газете, сидели у себя, пили водку, а Женя Головин, единственный, сочинил юмористическую песню про ядерную войну.

А: Вы помните слова?

ЮВМ: «Атомная бомба летит, а мы ещё успеем пол литровку раздавить». Вот такой был юмор. «И вот распили мы пол-литра, вот распили два, наконец распили всё, что было в том ларьке. Решили написать в ЦК письмо – спасибо нашей партии за водку, за вино!» В общем, если было безумие, то оно было приятным, художественным и артистичным. Помимо Южинского, были и другие салоны, например «Генриха Сапгир», «Лианозова» и масса других таких точек-квартир, где все собирались.

А: Расскажите какой-нибудь интересный случай.

ЮВМ: Мы жили в семикомнатной коммунальной квартире в центре Москвы, пять минут и вы уже на площади Пушкина. Южинский переулок – это бывший Палашёвский переулок, теперь он опять, по-моему, Палашёвский. До революции это была квартира учителя гимназии. Тогда семь комнат для семьи учителя гимназии было нормально. В квартире был телефон, рядом центр и всё что нужно. Когда пришла советская власть, всех расселили. Напротив наших двух комнат была комната милиционера с женой. Он был выпивоха, конечно, но в целом человек добродушный. Вспыльчивый, но добродушный. Когда он заходил ко мне, его поражала картина Владимира Ковенацкого. Это был и поэт и художник, и его картины висели почему-то в передней комнате. Они изображали летающие гробы, а в них голые женщины. Милиционер всё время поражался почему же Ковенацкий изображает голых баб в гробах. Его это как-то ставило в тупик. Он спрашивал: «Это что хулиганство, или что?». А я отвечал: «Это такая эстетика». Он, в общем, смирялся.

А: А другие соседи?

ЮВМ: Они тоже. Ко мне приходили поздно, не каждый день, конечно, но раза три в неделю по семь звонков было. Приходили в основном к 9–10 вечера, некоторые приходили в двенадцать ночи и сидели, как правило, всю ночь. Соседи бунтовали, там слышимость была хорошая. Но никто не обращался в милицию. Соседка объяснила: «Юра, мы же тебя знаем с детских лет, ты тут вырос, и отца и мать твоих знаем. Как же мы можем на тебя писать в милицию? Вы безобразничаете, конечно, мы даже не знаем о чём вы там говорите. О чём можно непрерывно говорить всю ночь?». Для них это было беспокойство – приходят ночью выпившие странные люди. Один сразу видно уважаемый человек, профессор с портфелем, а под руку с почтением ведёт настоящего бродягу- пьяницу. Непорядок, правда? Мы были вне официальной культуры.

А: Какая была атмосфера в стране в это время?

ЮВМ: Некоторые боялись возвращения сталинского времени, но этого не хотели ни власть, ни люди. А так было очень даже уютно. И, главное, на каждом углу (в центре по крайней мере) стояла большая цистерна с пивом, прямо на улице. Всё время подходили люди, выпивали одну — две кружки пива. Это было очень уютно и естественно. Напротив нашей двери очень часто была пивная бочка, рядом сидела женщина. Рабочие всё время выпивали пиво и исчезали. Такая атмосфера была. Но вместе с тем было такое духовное напряжение, и нам надо было понять, что это за мир такой, в который мы попали. Как шутил один из наших участников Валентин Провоторов – только за большие грехи можно попасть в этот мир.

А: В этот мир – это в Советский Союз?

ЮВМ: Нет, на Землю. В Советском Союзе было тогда во много раз лучше, чем на Западе. Мы потом жили на Западе и знали, что там творится, хотя многие ещё питали иллюзии. Имелась в виду земная жизнь, потому что она такая короткая, с таким нелепым телом, с гниением и так далее. А вся обстановка этого времени  – это бешеный меркантилизм, ненависть к религии и прочее, словно из Апокалипсиса. Мы считали, что власть в Советском Союзе, конечно, не подарок, но ситуация Апокалипсиса была везде. Так оно и оказалось. Хиросима и всё остальное.

А: А люди изменились? Есть разница между людьми шестидесятых и людьми сейчас? Качества людей поменялись?

ЮВМ: Это интересный вопрос. С одной стороны, форма Южинского кружка сейчас невозможна. Я знаю человека два среди моих учеников, которые вписались бы в кружок. С другой стороны, есть преемственность, связь через русскую культуру. Мы одна страна, и у нас похожий тип людей, как у голландцев или англичан. Но жизнь настолько изменилась, что теперь доминирует другая форма социальных и психологических отношений. Дело в том, что в нашем мире не было стремления делать карьеру, потому что её невозможно было сделать. То что мы писали, рисовали – это нельзя было реализовать. Только потом, когда многие выехали на Запад, у них получилось сделать карьеру. Но до того времени – это было чистое искусство, как в древние времена. Всё передавалось устно. Когда была встреча с английским издателем, он спрашивал, как писались «Шатуны». Я сказал, что «Шатуны» писались не для публикации. Он был ошеломлён, потому что это совершенно иной тип литературы, поскольку даже в нормальных условиях, в самое нецензурное время, писатель  всё равно вырабатывает внутреннюю цензуру, ведь знает, что его книга может быть опубликована, и он выдаёт её на суд всех людей. А мы писали для узкого круга, то есть для своих друзей, а это то же самое, что и для самого себя. Поэтому все тормоза отброшены. В таких условиях может родиться действительно другой тип литературы. Теперь тот же Венечка Ерофеев входит в классику, а мои книги изучаются в школах в институтах. 

А: Помимо мемуаров, какие у Вас ещё есть проекты? 

ЮВМ: . У меня недавно вышла книга стихов «Невиданная Быль». Реакция была очень интересная. До этого сборника я не заявлял о себе как о поэте, хотя писал стихи всё время. Просто откладывал, ведь основным для меня была проза. Только сейчас собрал около двухсот своих стихотворений. Для меня это очень важно, чтобы это направление не исчезло из литературы.

А: А проекты на будущее?

ЮВМ: Теперь когда мы закончили составление сборника «Невиданная Быль», я занялся дополнениями к философской книге «Судьба Бытия», поскольку это была ключевая книга для Южинского кружка. Считается, что благодаря Платону возникла новая философия и метафизика. То же самое и с «Судьбой Бытия», которая была написана ещё до 60-х. В ней совершенно новая метафизика. Не повторение или отражение традиционалистского подхода в метафизике и философии, а что-то радикально новое.

А: Философия, мемуары, стихи.. Что-нибудь ещё?

ЮВМ: Хотелось бы издать ещё одну книгу стихов, потому что много стихов затерялось, и их надо восстановить и опубликовать. Потом записать стихи внезапные, которые возникают как молния. Так что идёт постоянная работа. Встреча с вашим издательством «Традиция» – это нечто замечательное, потому что в этом есть какая-то нить к Южинскому переулку.

А: Почему?

ЮВМ: Это частично связано с вашим главным редактором Андреем Степановым, сыном Володи Степанова, который был моим другом и участвовал в этой небольшой группе философов-метафизиков Южинского переулка. Ну и потом такие люди работают у вас в издательстве, что я просто в восторге! Книга «Невиданная Быль» получилась на редкость удачной. Спасибо Тимофею Решетову, который свёл меня с издательством «Традиция», и всем, кто работал над книгой.